Перечитывая Гугльбукс

current proxy: http://tinyproxy.cf

Previous Entry Поделиться Next Entry
Тайны дома Кутузовых: "Я Пушкин, а не Мусин ..."
anrike
Image Hosted by PiXS.ru

В Лялине было имение М. И. Кутузова. Говорят, на двери
все генералы роспись свою ставили. Я не видел, правда.

// Старожил дед Василий



«Лялинский след» в проекте Раменского явно проявился только после смерти в марте 1968 г. его отца, Аркадия Николаевича. Это любопытно, поскольку старый учитель фигурировал как основной персонаж этого направления проекта и складывается впечатление, что отец всё-таки не во всём готов был следовать фантазиям сына. Со слов Ф.Ф. Кузнецова, вовлечённого в эту историю своими исследовательскими интересами, после смерти отца, «А.А. Раменский направил в Вышневолоцкий райисполком письмо, в котором отказывается от причитающейся ему по наследству части дома и предлагает создать в нём культурный центр».

В августе 1968, в межрайонной газете «Ленинец» в Вышнем Волочке появились две статьи Бориса Булатова, рассказывающие, что в доме Кутузовых, которые при этом названы Голенищевыми-Кутузовыми, находились выдающиеся исторические артефакты: «рукописная книга в черном сафьяновом переплете, с официальными документами, касающимися рода и дома Кутузовых, а главное с записями о важнейших событиях, которые происходили в нём, как то: смерти, рождения, приезды гостей. Судя по этой книге, в доме Кутузовых, который был выстроен ещё в середине XVIII века, бывали просветитель Новиков, экономист Болотов, поэт Державин, писатель Лажечников и другие выдающиеся люди той эпохи. Вышневолоцкие Кутузовы принадлежат к одной из ветвей того самого старинного дворянского рода, к которому принадлежал и фельдмаршал М.И. Голенищев-Кутузов. Не удивительно, что фельдмаршал Кутузов в кампанию Отечественной войны, видимо, также побывал здесь: на стеклах одной из боковых комнат этого дома в течение почти двух веков сохранялись автографы Кутузова, Багратиона, Ермолова, Раевского и многих других».

Описание артефактов было столь необычным, что читатель и не удивлялся, прочитав далее, что всё это богатство было, к сожалению, утрачено в 1967-68. Весной 1967 г. у Аркадия Раменского открылся застарелый лёгочный процесс, он надолго оказался в больнице, соседи же его по дому в это время затеяли ремонт, после которого все ценные книги Раменского пропали неизвестно куда . Но беда не приходит одна, после смерти старого учителя его однодомцы провели ещё один ремонт, после чего, «голубые старинные стекла с автографами, представлявшими огромную историческую ценность, были заменены новыми и бесследно исчезли». Всё это безобразие стало возможным потому, что те, «кто жил в доме вместе с А.Н. Раменским, после его смерти, были озабочены только одним: как заполучить дом в наследство». Из воспоминаний академика Б.С. Соколова следует, что это были семьи его сестёр, однако он ни слова не говорит ни о чём подобном, хотя на книгу Кузнецова ссылается и некоторые его фразы представляют скрытую полемику с ним.

Полемика, впрочем, Раменских не касается. Кузнецов попал в историю из-за своего интереса к русским публицистам-народникам 60-х гг. XIX в., коим была посвящена его диссертация. Один из его героев, Варфоломей Зайцев, женился на одной из сестёр Кутузовых, два года жил в Лялино, построил здесь дом и, понятно, поддерживал далее с Кутузовыми отношения вплоть до своей ранней смерти. Почти всю жизнь прожила в Лялино его дочь, Мария. Кузнецов заинтересовался Лялино, стал собирать информацию, нашёл в старом эмигрантском журнале воспоминания отставной актрисы Марии Читау о визите к Кутузовым в 1906 г., когда все сёстры, включая вдову Зайцева и его дочь были ещё живы.

Публикация Булатова очевидно привлекла его внимание, он съездил в Лялино, посмотрел усадьбу, встретился в Москве с Антонином Раменским, наслушался его рассказов, которые вызвали у него желание Раменскому помочь, и с полной верой во всё это опубликовал в октябре статью в «Комсомолке», резюме которой демонстрировало всяческую поддержку «лялинскому следу». Хотя, со слов Кузнецова, инициатива принадлежала ему самому, книга его о публицистах 60-х вышла за три года до того, и, возможно, внимание его на районные статьи Булатова специально обратили.

Подключение Кузнецова была, несомненно, большой удачей Антонина Аркадьевича, но он уже знал, что аутентичность артефакта полезно подкрепить первоисточником, тем более, если артефакт ещё и виртуален. В ноябре 1968 г., Маковеев публикует в «Красной звезде» воспоминания «учительницы А. Повецкой», которая «с детства хорошо знала Алексея Пахомовича Раменского» и, с его слов, рассказывает, что Раменские с начала XIX в. были завсегдатаями дома в Лялино, когда их предок запросто заезжал туда со своим другом Венециановым, а сам А.П. Раменский «во время империалистической войны» привозил туда в гости М.А. и А.И. Ульяновых. На этом фоне, собственный рассказ Повецкой, как А.Н. Раменский демонстрировал ей при встрече «рукописную книгу» и «зеленоватые стекла» выглядит просто самоочевидным.

Со статьёй Маковеева познакомился Кузнецов и она, возможно, вызвала у него не совсем тот эффект, на который была рассчитана. Кроме того, менее вовлечённые в тему коллеги Кузнецова, видимо, обратили внимание Феликса Федосьевича на то, что он излишне доверчив. Во всяком случае, издавая год спустя в ЖЗЛ свой очерк о Зайцеве, Кузнецов пересказывает историю про «старинные стекла с автографами» исключительно цитируя «А. Повецкую» и резюмирует «Нет спора, мемуарные свидетельства … Повецкой и А. Н. Раменского требуют тщательной проверки и документального уточнения». В дальнейшем Кузнецов участия в проекте не принимал. /Феликс Кузнецов был, видимо, уже слишком самостоятельным литературным деятелем, чтобы сыграть в проекте роль, подобную роли двух молодых журналистов – тверитянина Алексея Пьянова и пермяка Александра Никитина, оказавшихся вовлечёнными в проект с самого начала глубоко и надолго/

Неудача постигла Раменского при попытке привлечь к теме литературоведа И.Н. Голенищева-Кутузова. Тот, видимо, был предупреждён либо сам распознал, с кем имеет дело, поэтому ответил на письмо Раменского предельно вежливо и холодно, отметив, что Антонии Аркадьевич выражается очень абстрактно, а потому неясно, какой усадьбой Голенищевых-Кутузовых он интересуется, для конструктивного же продолжения разговора требуется большая определённость в выражениях и, главное, документы. Продолжения, полагаем, не последовало …

В конечном счёте, «лялинское» направление проекта постигла неудача. Возможно, сказалась скоропостижная смерть Бориса Булатова, который обеспечивал проекту регулярную поддержку на тверской земле, возможно, тот факт, что Кутузовский дом оказался в собственности других людей, которые, на вопросы любопытствующих, куда они дели стёкла, давали вполне определённый ответ. Несмотря на то, что Раменский обобщил в 1974 г. свои лялинские фантазии в тексте «Люди и годы», хранящемся в Ржевском архиве, в эпический «Акт» Маковеева в 1985 г. они практически не вошли. Тем не менее, сделанный Раменским информационный вброс латентно действенен и регулярно реактуализируется в самых неожиданных местах, уже без ссылки на своего творца.

Однако, само отождествление лялинских Кутузовых с Голенищевыми-Кутузовыми не было придумано Антонином Раменским. Он вычитал его в одном тверском краеведческом сборнике, изданном накануне Отечественной войны. В очерке, посвящённом В.А. Слепцову, автор, некий Я. Суханов, рассказывает о его жизни в Лялино и при этом дважды аттестует его хозяев как «Голенищевых-Кутузовых». Параллельно он цитирует письма Слепцова и, что важнее, отчёт уездного исправника, где хозяйка дома вполне официально называется просто Кутузовой, но его это не смущает, и он вводит в оборот ложную информацию, некритично используемую некоторыми иностранными авторами и по сей день.

Несмотря на то, что лялинские Кутузовы принадлежат к тому же роду, что и семья князя Смоленского, они практически не родственники и, главное, даже не однофамильцы. Первым их общим предком был живший за 11-ть поколений от Михаила Илларионовича, в 1-й пол. XV в. Анания, младший сын Александра Прокшича. Потомками его старшего сына, Данилы Кутузова, являются лялинские Кутузовы, а потомками младшего, Василия Голенища, Голенищевы. Братья упоминаются в посл. четверти XV в. Обе ветви – младшие в роду Кутузовых.

На Новгородчине и, в частности, в Вышневолоцком краю у многочисленных потомков Данилы Кутузова были многочисленные же, но не особо большие поместья и почти весь Имоложский погост, включая Берёзки, Боровно, Остров, Заполье, Лялино и проч. принадлежал им. Непосредственно всем этим владел Иван Постникович Кутузов, живший во времена Смуты. Позднее имение досталось его старшему сыну Борису, после смерти которого, в 1652 г. было поделено между его вдовой Домной, детьми Федотом и Ириной и братом Семеном. Семен, фактически, и явился основателем лялинской ветви, получив Лялино, Остров и Заполье.

Березкинская ветвь в следующем поколении была представлена многочисленными сыновьями Федота, из которых только старший, подполковник Петровских времён Иван Федотович оставил сыновей, наследовавших ему в 1756 г. Боровно и часть Берёзок получил полковник лейб-гвардии Семеновского полка в отставке Иван Иванович Кутузов, отстроивший в 1761 г. Берёзкинский храм и погребённый там в 1765 г. За два года перед тем, он завещал своё имение племяннице Федосье Ивановне Языковой, в девичестве Болкошиной и её мужу Илье Ивановичу. Их дочь Прасковья вышла за обрусевшего шотландца Логина Манзея и после смерти отца в 1786 г. унаследовала Боровно, в котором Манзеи позднее построили обширную каменную усадьбу.

В 1796 г. престарелый тамбовский помещик Денис Иванович Кутузов продал своё поместье в Берёзках боровичскому помещику Капитону Львовичу Вындомскому, брату боровичского городничего Алексея, бывшего приставом при Суворове в Кончанском. Его старший сын Николай умер в 1838 г. оставив только дочь Аделаиду, передавшую барский дом в Берёзках местной церкви. После Вындомских, владельцами Берёзок также стали Манзеи, породнившиеся в это время с известной дворянской фамилией Волковых.

Между тем, имение лялинских Кутузовых также было разделено при внуках Семена – Еремее Петровиче и Марине Петровне, которая выйдя замуж за Федота Култашева принесла этой семье Остров и Заполье, имения принадлежали Култашевым вплоть до Реформы. Впрочем, к концу XIX в. в Острове – Островках – была усадьба-дача известного археолога, кинолога и охотника-медвежатника кн. А.А. Ширинского-Шихматова, а в Залучье дача академика Н.С. Таганцева, отца злополучного главы «Таганцевского заговора».

Еремей Петрович Кутузов в 1772 г. владел сельцом Лялино, где ему наследовал сын Сергей, имевший чин капитана, затем его вдова Лидия, ур. Ирицкая, наконец, их сыновья Семен и Андрей. В 1812 г. в сельце Лялино и усадьбе у Семена, Андрея и сына последнего Евграфа на троих показано 11 ревизских душ (мужских), следовательно, имение было небольшим.

В конце концов, Евграф Кутузов, родившийся в 1804 г. остался единственным владельцем сельца Лялина. О нём практически ничего неизвестно, кроме того, что он дослужился до штабс-капитана и рано умер, в 1846 г., оставив вдове кучу малолетних детей. Он умер и похоронен в Вышнем Волочке, в отличие от других членов своей семьи. Судя по возрасту его жены, Анны Григорьевны (р. 1817 г.), брак едва продолжался лет десять, а детей осталось семеро. На всю семью было в 1852 г. 25 душ и 260 дес. земли.

В это же время, в Вышнем Волочке безвременно осиротела ещё одна, несомненно, знакомая Кутузовым семья, с которой им предстояло в будущем породниться – в 1845 г. в Саратове умер бывший вышневолоцкий уездный лекарь коллежский советник Карл Федорович Зейдер, пионер гомеопатии в России и единственный сын известного пастора Зейдера. Он оставил четверых детей и 40-летнюю вдову Екатерину Евстафиевну, родом из семьи врачей Рудольфов.

Когда средств не хватает, самый простой способ дать сыновьям казённое образование это отдать их на воспитание в военное ведомство. Так и было сделано, три мальчика Зейдера и два мальчика Кутузова получали военное образование. О своём старшем сыне, Федоре, позаботился сам доктор Зейдер, отдав того едва 10-ти лет в 1839 г. в Лесной и межевой институт в Петербурге, готовивший офицеров для только что созданного корпуса лесничих. Средние сыновья, Иван Кутузов и Николай Зейдер, также стали офицерами, причём последний сделал и неплохую карьеру, завершившуюся у нас в Пензе постом воинского начальника. Младшие сыновья Николай Кутузов и Евстафий (Густав) Зейдер одновременно воспитывались в Павловском корпусе, однако 13-летний Коля внезапно умер от какой-то болезни в 1855 г., а Густаву было суждено стать впоследствии генералом …

Старший и младший сыновья доктора Карла получили имена в честь дедов, пастора и врача. Родословная Зейдеров в России была несопоставимо короче родословной лялинских Кутузовых, однако несчастное приключение пастора Зейдера во времена Павла сделало его имя известным всей читающей публике не только в Остзейских провинциях, но и далеко по России, в то время, как лялинских Кутузовых знали, по большому счёту, только их соседи.

Сын кенигсбергского сапожника Фридрих Зейдер, окончил знаменитый университет в своём родном городе и переехал вскоре в соседнюю Лифляндию, ища достойного места. Таковое нашлось близ Дерпта, в Рандене, где Зейдеру удалось получить место пастора, чем он и был вполне удовлетворён, не взыскуя в силу скромного происхождения каких-либо публичных поприщ. Он спокойно служил в сельской глуши, переписывался с немногочисленными приятелями, пытался пописывать научные статьи и стихи, удачно женился на дочери столичного аптекаря, стал отцом … Неприятности навлекла на Зейдера любовь к чтению, поскольку эта, во все времена простительная, слабость, оказалась в те годы в Лифляндии весьма подозрительной, после того, как в Риге была учреждена, в первый год правления Павла (но ещё по почину его матери), таможенная цензура. Прибывший из столицы на должность гражданского цензора известный литератор Федор Туманский оказался человеком идейным и амбициозным и поскольку основной трафик иностранных книг шёл именно через Ригу, ему было где развернуться. За два года работы он пресёк проникновение на территорию империи 552 иностранных авторов и изданий, не останавливаясь в аргументации своей правоты в запрете той или иной книги ни перед чем. В частности, «Нравственные разсказы Августа Лафонтена», как оказалось, «довлеет воспретить: на стр. 159 автор осмеливается говорить о постыдности искать чинов, унижая себя пред златом, или высшею степенью негодяя...». Туманский значимость своей деятельности всячески подчёркивал, в чём не находил понимания у лифлянского губернатора Рихтера и рижского магистрата, следствием чего была всегдашняя досада цензора и регулярные эпистолярные запросы в столицу с целью неблагодарных рижан уесть.

Зейдер попался на глаза Туманскому в апогее его борьбы за свои непризнаваемые права на особый статус в Риге. Сразу после приезда в Ранден, пастор занимался обучением детей и исчерпав скромные средства своей библиотеки, предложил знакомым временно обмениваться книгами, чтобы получать таким образом дополнительную литературу для чтения и обучения. К 1800 г. пастор, впрочем, с учительской стези своей сошёл, увлекшись радостями семейной жизни, однако, часть его книг оставалось у знакомых и ему вздумалось как раз в то время запросить их обратно. Книги были ему присланы, но по получении посылки пастор обнаружил, что какой-то «почтмейстер Шпекин» вскрыл посылку и изъял оттуда первую часть труда того самого Лафонтена. Немецкая страсть к орднунгу и природная скупость хронически ограниченного в средствах человека в контексте цензурного апофеоза Туманского, при коем потерю не так просто было и восполнить, заставили пастора дать объявление в одну из немногочисленных лифляндских газет, с просьбой вернуть пропажу за вознаграждение.

«Шпекин» устыдился, книгу пастору анонимно переслали и он всем уже был доволен, но газету прочитал и Туманский, который искренне возмутился дерзостью поклонника объявленной им вредной книги. Незадолго перед тем Павел совсем запретил своим указом ввоз иностранной литературы в Империю, что снизило интенсивность труда Туманского, но не уменьшило его энтузиазма. То, что в Лифляндии кто-то читает Лафонтена было воспринято цензором как личное оскорбление и он отправил донос по инстанции, в Сенат, Обольянинову, коему донос пришёлся по душе и о преступлении было доложено императору, который распорядился – расследовать и наказать. Коммуникация Туманский – Обольянинов – Павел осталось недокументированной, почему все писавшие на эту тему недоумевали несоответствию «проступка» и последующего наказания. При всей эксцентричности Павла, трудно поверить, что дело было доложено ему как есть, скорее всего, действия пастора были представлены как попытка создания сети обмена запрещённой иностранной литературой в обход императорского указа о запрете ввоза таковой.

Зейдер всего этого не знал и посему, поначалу не отнёсся серьёзно к тому, что знакомый судебный чиновник пришёл описывать его библиотеку. Но далее явился уже Туманский и начал описывать библиотеку повторно сам, причём резко разъяснил недоумевающему Зейдеру, какие книги его библиотеки он считает запрещёнными. Библиотеку опечатали и отправили в Дерпт, за ней указано было ехать и Зейдеру, к ужасу его молодой жены. Из Дерпта пастора с библиотекой повезли в столицу, там арестовали и отправили в Петропавловку. Некоторое время судебные чиновники ласково улыбаясь и убеждая поражённого происходящим Зейдера (на которого, между тем, надели кандалы, вдруг сбежит), что «ничего страшного, всё будет в порядке» разбирали его дело, после чего было объявлено – Фридриха Самуила Зейдера лишить пасторского звания, дать ему двадцать ударов кнутом и сослать в каторжную работу в Нерчинск.
Зейдер в воспоминаниях уверяет, что все сочувствовали ему, но сделать ничего не смогли, разве что наказание кнутом, по негласному распоряжению губернатора Палена, было символическим. Экс-пастора повезли в кандалах по этапу, но едва довезли до места, как вослед пришло сообщение о смерти Павла. Новый император одним из первых своих распоряжений вернул Зейдера обратно и приказал восстановить его статус. Обласканный вдовствующей императрицей Марией Федоровной, Зейдер получил хорошую пенсию и спокойное место вблизи столицы, но прежним, как свидетельствует сам, никогда уже не стал. Н.И. Греч, знавший его в 20-е гг. в Гатчине, пишет: «Он был человек кроткий и тихий и, кажется, под конец попивал. Запьешь при таких воспоминаниях!»

Рано потерявший жену, последние годы жизни Зейдер провёл тихо и незаметно, в обществе мопса, кота и дочери, посвятившей отцу жизнь, время от времени занимаясь обучением детей. Единственный сын его, Карл, получил очень приличное казённое образование в петербургской губернской гимназии и Медико-хирургической академии, традиционном месте обучения людей, не имеющих состояния. В 1823 он принял место уездного лекаря в Вышнем Волочке, где и прошла большая часть его карьеры. Молодой врач был увлечён модной тогда гомеопатией и старательно пытался использовать в своей практике её методы и средства. Он преуспел в этом, в сер. 30-х гг. далеко не юный уже Денис Давыдов всячески рекомендовал приятелям доктора Зейдера и его препараты. Массовую статистику эффективности использования гомеопатических средств Зейдеру и его единомышелнникам удалось получить во время эпидемии холеры в 1830-31 гг. По уверению Зейдера, опубликовавшего статью по этому поводу, смертность больных при использовании для лечения методов гомеопатии составляла 20%, в то время как традиционные средства едва позволяли снизить смертность только до 50%. Уже тогда вопрос, впрочем, был дискуссионен.

Доктор успешно продвигался в чинах, вышел в штаб-офицеры и записался потомственным дворянином в ДРК Тверской губернии. В сер. 40-х он, впрочем, принял более выгодное место в Саратове, куда и перебрался со всей семьёй, а средний сын его, Николай, учился там в одном заведении с младшим братом Н.Г. Чернышевского. Смерть доктора была скоропостижной и Екатерина Зейдер осталась, как и Анна Кутузова вдовой с малолетними детьми, но более удачный количественный и гендерный состав семьи и наличие у Е.Е. Зейдер профессиональных медицинских навыков, позволили ей довольно успешно справиться с ситуацией. Через несколько лет, вдова Зейдер перебралась в столицу вместе с дочерью и младшим сыном, поздним ребёнком, отданным на воспитание в Павловский корпус, между тем, как мать его устроилась служить надзирательницей лазарета в одно из женских учебных заведений.

Между тем, незадолго перед тем, из лесной роты Лесного и межевого института был выпущен по II-му разряду прапорщиком в корпус лесничих старший сын Зейдеров – Федор. Он получил место на своей малой родине, в Тверской губернии, в Торжке, где вновь пересёкся с ранее знакомым Зейдерам семейством Кутузовых. Детали этого пересечения по источникам пока не прослежены, но оно закончилось браком Федора со старшей дочерью Анны Кутузовой – Анной же. По всему, девушка вышла замуж очень рано, как и её мать. Брак был, видимо, удачен, в течение десяти лет супруги обзавелись четырьмя детьми, а вот служебные перспективы Федора Зейдера были не блестящи, должного достатка служба не приносила и Анна Евграфовна сама поступила на службу на железнодорожную станцию Торжка. Все её сёстры и вышедший в отставку подпоручик Иван Кутузов жили в сельце Лялино. О них практически ничего в те времена неизвестно, неясно, получили ли они какое-либо образование, кроме домашнего. О какой-то «общественной деятельности» уже взрослых девиц в то время неизвестно.

Из дела о выкупных платежах лета 1866 г. следует, что семья Кутузовых имела тогда 276 десятин «удобной и неудобной земли» и с ними были связаны 25 душ временнообязанных крестьян, обязавшихся по договору выплатить бывшим хозяевам три тысячи рублей серебром из расчёта по десять рублей в год с душевого надела, т.е. в течении 12-ти лет. С 12-ти душевых наделов платежи причитались Ивану – 120 руб/год, с трёх – вдове Анне – 30 руб/год, и каждой из пяти дочерей по 20 руб/год. 99 десятин земли приходилось Ивану, остальные участки, в разных местах, были распределены между тремя старшими и двумя младшими дочерьми. Иван свои десятины тут же отдал в залог местному купцу за 300 руб. сер., что вызывает некоторые вопросы, особенно с учётом того, что три года спустя, весной 1969 г. Иван подвергался аресту. Поскольку никаких намёков на политический характер ареста нет, остаётся предположить, что арест связан с финансовыми делами отставного подпоручика. По косвенным признакам, складывается впечатление, что Иван Кутузов не смог принять на себя роль, которая ожидается от единственного мужчины в семье, состоящей из такого числа женщин. Однако, свято место пусто не бывает и менее, чем через год такой мужчина нашёлся. Это был 24-хлетний «неблагонамеренный нигилист» Варфоломей Зайцев, только что выпущенный из Петропавловки и «состоявший по высочайшему повелению под бдительным негласным наблюдением полиции за заявление учения о нигилизме».

Ныне почти забытый, а в сер. 60-х гг. весьма популярный и плодовитый журналист «Русского слова», постоянный участник тогдашних литературных дебатов, чиновничий сын и несостоявшийся медик Зайцев, отрицал эстетику, уповал на всесилие естественных наук, а существующее положение вещей бичевал и негодовал по поводу «наших мерзостей». Выстрел злосчастного Каракозова отправил его в крепость «за компанию», а затем под полицейских надзор с фактическим запретом изливать своё негодование в печати. Неизвестно, где и когда познакомился Зайцев с Кутузовыми, но сразу по приезде в Лялино, в апреле 1867 г., он женился на самой миловидной и изящной из имеющихся в наличии сестёр Кутузовых – 23-хлетней Елене и немедленно вернулся на короткое время в Петербург, хлопотать о заграничном паспорте. В течении последующих двух лет, проживая в Лялине, он постоянно был озабочен получением этого документа, поскольку ему чинили всяческие препятствия. Между делом, поднадзорный «студент Зайцев действительно стал обзаводиться при сельце Лялино оседлостью, как-то: выстроил для своего жилища осенью же прошлого года вчерне дом и намерен был заняться и дальнейшею отделкою, что положительно … убеждало в том, что он действительно осваивает для себя при сельце Лялино жилище. Еще, кроме постройки дома, он у шурина своего И. Кутузова скупил и все имение, которое потом передал жене и свояченицам, — одним словом, действовал как бы местный житель, всех же его истинных мыслей и предначертаний никак не возможно было знать».

Сам Зайцев огорчённо писал сестре и зятю, что «как я недавно узнал, даже мое пребывание в Лялине считается опасным для государства, так что вся земская полиция была поднята на ноги искать в Вышневолоцком уезде якобы посеянных мною злых начал! Не знаю, много ли нашли плевел; полагаю, что жатва была не щедра и не обильна, так что далеко не стоила потраченной бумаги. Но тем не менее вредоносность моя дознана …». Как бы там ни было, со времени отъезда Зайцева за границу в марте 1869 г, как пишет Ф. Кузнецов, «вполне добропорядочное имение это, принадлежащее старинному … роду Кутузовых …, долгие годы не выходило из-под неусыпного ока местной полиции».

И было отчего после отъезда Зайцева сёстры Кутузовы, ставшие полными хозяйками имения, эмансипировались, прониклись социалистическими взглядами и обрели потребность нести просвещение во все стороны. В общем, стали активны.

Далі буде

  • 1
// пионер гомеопатии //

у, да..

// Далі буде //

ссылка на этот же постинг

Там пусто было, текущий постинг по умолчанию, я забыл вставить ссылку, после того, как оформил вторую часть.

  • 1
?

Log in