Перечитывая Гугльбукс

current proxy: http://tinyproxy.cf

Previous Entry Поделиться
Тайны дома Кутузовых: Жена пирата Глафиры
anrike
Image Hosted by PiXS.ru «В селе Лялине Подольской волости близ Зареченской (Академической) станции Николаевской железной дороги в имении дочери штабс-капитана Александры Евграфовны Кутузовой с мая месяца начинают появляться лица мужского и женского пола, которые своим странным образом жизни и непонятным поведением обратили внимание полиции, — говорится в одном из донесений вышневолоцкого исправника тверскому губернатору. — День превращают в ночь, а ночь в день, иначе: день спят, а ночь проводят то на озере, то в лесу,…в котором иногда бывают даже суток по двое… Женщины одеваются… в мужскую рубашку и шаровары. Своим вольным образом жизни они удивляют местных жителей и ночными пениями песен накануне праздников и воскресных дней поселили негодование. Жизнь ведут свободную,…едят из одного котла, и вообще во всем замечается коммунизм. Все эти неизвестные лица приезжают и уезжают по Николаевской ж. д., проживая в Лялине по 2 и 3 дня, так что нет возможности дознать о личности этих людей» . Развлечения такого рода не относились, впрочем, на счёт всех сестёр – Елена вскоре уехала с новорожденной дочерью вслед за Зайцевым за границу, Анна, жившая в Торжке и обременённая семьёй и службой, вряд ли была вполне свободна в своих действиях, Надежда никогда и нигде не фигурирует, как самостоятельный деятель, кажется, она посвятила себя исключительно хозяйственным заботам по усадьбе. «Коммунизмом» в Лялино занимались Александра и примкнувшая к ней Олимпиада. Первая, выезжавшая продолжать общение со своими лялинскими гостями в столицу, в конце концов, 30-ти лет отроду оказалась под полицейским надзором «за участие в студенческих сходках». Она, впрочем, пыталась самореализоваться в те годы и как литератор – совместно со старшей сестрой Анной Зейдер, Александра занималась переводами с французского для журнала Марко Вовчок, с которой сёстры познакомились во время пребывания писательницы в Тверской губернии.

Олимпиада находилась в тени старшей сестры, пока, не отправилась за границу в гости к Зайцевым весной 1873 г. Зайцев, сдружившийся к тому времени с М.А. Бакуниным отвёз её в его резиденцию на виллу «Бароната», Липа понравилась Бакунину и он свёл её со своим соратником и спонсором бывшим марксистом графом Карло Кафиеро, купившем Бакунину эту виллу, в страстных объятиях которого девица 28-ми лет наконец рассталась со своим затянувшимся девством. После полугодичного пребывания в «Баронате», Липа вынуждена была вернуться в Россию, поскольку Зайцевы получили письмо от сестёр Кутузовых о серьёзном заболевании их матери. С собой Липа увозила статьи Зайцева, которые тот, нуждавшийся в деньгах, после долгого перерыва планировал поместить в столичных журналах. Его «литературным агентом» взялась выступать Анна Зейдер, благодаря своей переводческой деятельности завязавшая связи в среде столичных журналистов. Хлопоты были не особо успешны …

Анна Григорьевна Кутузова на тот момент поправилась (тем не менее, она скончается в декабре 1874 г.), однако Липу, засобиравшуюся обратно в Швейцарию, ждала первая неприятность – наслышанные о её приключениях за границей, надзорные органы отказались выдавать ей заграничный паспорт. Ситуацию, надо отдать ему должное, разрешил граф Кафиеро – узнав о проблемах своей подруги, он оперативно, в мае 1874, прибыл в Петербург и обвенчался с Липой в итальянском посольстве. По российским законам, Олимпиада имела право принять подданство супруга, что она немедленно сделала и препятствия к отъезду исчезли.

В июле 1874 г. новобрачные вернулись на «Баронату» где застали полный дестрой, вызванный «выдающимися» хозяйственными способностями Бакунина и приездом его жены с детьми. Супруга Михаила Александровича, полька, не интересовалась анархизмом, но очень интересовалась виллой, как частью семейного имущества. В общине начались взаимные претензии и упрёки, связанные с перераспределением ролей, причём жена Бакунина прямо интересовалась у супругов Кафиеро, что они, собственно, делают на её вилле. Тем не менее, анархистская община «Баронаты» просуществовала ещё почти полтора года, пока осенью 1875 г. вилла не была продана, Карло отправился в Италию, а Липа вернулась в Россию проникнувшаяся идеями анархизма и с намерением сеять разумное, доброе и вечное.

Однако, попытки поработать сельской учительницей в Псковской и фельдшерицей в Симбирской губерниях с целью ведения пропаганды среди крестьян не принесли ожидаемого успеха, почему Липа вынуждена была всякий раз возвращаться в имение к сестре Надежде, где и провела большую часть времени своего пребывания в России. Однако, в это время она познакомилась с Софьей Перовской и Розалией Богард, будущей женой Г.В. Плеханова, которые в то время самореализовывались в русской глубинке аналогичным образом.

В апреле 1877 г. брак с графом Кафиеро принёс Липе первый арест. Справляя, видимо, поминки по Бакунину, 5 апреля 1877 г. Карло Кафиеро, его друг Эррико Малатеста и около тридцати вооруженных активистов, включая нескольких русских эмигрантов, «внезапно сошли с гор в итальянском местечке Беневенто, сожгли коммунальные архивы небольшого села, раздали неимущим содержимое кассы сборщика налогов, совершили попытку установить «либертарный коммунизм» в миниатюре, сельский и инфантильный, и, в конце концов, преследуемые, затравленные, окоченевшие от холода, сдались без сопротивления». Переступников судили и, как водится в Италии, приговорили к смертной казни и амнистировали. Арестованы были, однако, не все и если «Абрам Рубцов» был идентифицирован итальянцами, как эмигрант Сергей Кравчинский , то личности двух русских – некоего «Жана Березовского» и 19-тилетней девушки «Октавии» остались неизвестны. По очевидным причинам итальянская полиция сочла, что «Октавия» либо жена графа Кафиеро, либо, край, её сестра. В Петербург ушёл запрос и Липа на неделю оказалась под арестом при III Отделении вместе с сестрой Александрой и возом книг, организация перевоза которых из Лялино в Петербург оказалась самой тяжелой и ресурсозатратной частью полицейской операции.

Русская полиция проявила в этом случае должную степень лености и здравого смысла, отрапортовав в Рим, после недельного расследования, что г-жа графиня Кафиеро уже два года живёт безвыездно в России и к событиям в Беневенто отношения иметь не может, а равно не имеет и соответствующей описанию «сестры». На всякий случай, обеих сестёр взяли под полицейский надзор, причем, Александра, отказавшаяся к тому времени от шаровар и развлекавшая себя от скуки писанием детских рассказов, была удостоена этого вторично. Однако, попытка полиции «отдать» Липе воз с книгами, была ею решительно пресечена и III Отделение вынуждено было вновь войти в расходы, чтобы вернуть книги обратно в Лялино.

Скучая в Лялино, Липа затеяла школу для крестьян «с целью пропаганды», в чём однако, встретила решительное противодействие со стороны местных полицейских властей, справедливо сомневавшихся в целях такой школы. Не унывая, Липа по весне следующего года отправилась «в народ», совершив с двумя подругами-«народницами» 22-х и 26-ти лет пешее путешествие от Бологово до Нижнего, в основном, берегом Волги. Чтобы располагать к себе встречных и поперечных подруги оделись «по народному», т.е. как юродивые, посему неудивительно, что им встречались только крестьяне «совершенно не склонные к каким бы то ни было беседам». Самым ярким впечатлением оказалось купание самой юной из подруг в наполненном пиявками болотце, завершившееся длительной эротической процедурой освобождения её нагого тела от кровососов менее проворными товарками. Когда у путешественниц стали заканчиваться деньги, они резко увеличили скорость, уже не заморачиваясь на «пропаганду», стремясь скорее попасть в Нижний, где ожидали найти еду и деньги и, надо сказать, успешно завершили свой непростой турпоход, преодолев последний участок пути ещё и в лаптях, поскольку в другую обувь ноги уже не влезали.

Вернувшись в Лялино, отъевшись и залечив искалеченные ноги, Липа вновь принялась «открывать» школу, дав ей эпическое название «Ясли» и попытавшись теперь заручиться официальным разрешением, в коем ей, коненчо, было отказано. Поняв, что графиня не успокоится, власти пошли по формальному пути – Липу арестовали в мае 1879 г. и, как нежелательную иностранную подданую, выслали по этапу из России в августе того же года. Она вновь оказалась у Зайцевых, которые жили тогда в Кларансе, на берегу Женевского озера, поскольку их подросшая дочь Мария училась в гимназии в Монтре. Ни деньгами, ни здоровьем Варфоломей Александрович не блистал, зарабатывая на жизнь уроками и безуспешно пытаясь разводить шелковичных червей.

Проведя за границей полтора года, графиня Олимпиада Кафиеро попыталась нелегально, под чужими документами, въехать на территорию России, но была задержана уже в Сувалках, куда прибыла, взяв предварительно у «товарищей» поручение выяснить судьбу только что арестованного в тех краях Николая Морозова. На сей раз с ней не церемонились, десять месяцев Липа просидела в одиночке в ДПЗ Петербурга и Бутырке, а затем, в мае 1882 г., отправилась этапом Москва – Владимир – Пермь (на барже) – Екатеринбург (по ЖД) – Тюмень (на тройке) – Ишим. Зайцев, прежде, чем скоропостижно умереть, успел ей переслать ещё денег «на проезд», поскольку в Сувалки графиня явилась с 9-ю рублями в кармане.

Осмотревшись на новом месте, отдохнув от дороги, и подлечив отказавшие в одиночке ноги (ссыльная прибыла к месту своего нового обитания на костылях) Олимпиада начала переписываться с оставшимися в далёкой Европе корреспондентами и скоро узнала, что муж её Карло сошёл с ума окончательно, днями бегает голым по лесам за городом и помещён в не самую притязательную лечебницу во Флоренции. Липа решила, что непременно должна быть рядом, исполняя при больном обязанности верной жены и, после года пребывания в Ишиме, наняла на оставшиеся от Зайцева 60 рублей, опытного местного мужика, который на телеге под копной травы 25 июля 1883 г. вывез её на несколько дней в своей хлев, только что покинутый заколотым к празднику поросёнком, а потом повёз закутанную в рогожи на телеге в Екатеринбург под видом заразной больной, на переправе через Ишим попросту сунув солдатам на водку рубли покойного Зайцева. От Екатеринбурга, уже менее экзотично, по железной дороге, с остановками в божедомках и кефирных лавках, через Казань, Петербург и Варшаву, с просроченным паспортом, приметам в котором Липа соответствовала только гендерно, она добралась до Вильно, где добрые друзья перевели её через границу в районе Тильзита, после чего она уже спокойно поехала в Кларанс утешать потерявшую мужа Елену Евграфовну.

Оттуда, в сентябре 1883 г. она прибыла в Имолу, где в местном психиатрическом госпитале находился к тому времени её муж. Жить с ним рядом оказалось не так-то просто, в периоды обострения пылкий итальянец становился крайне агрессивным и безжалостно избивал пытающуюся ухаживать за ним женщину. Терпения жены хватило на полтора года, после чего 40-летняя Олимпиада оставила графа, состояние которого, впрочем, вскоре улучшилось и он предпочёл вернуться к своим многочисленным братьям в родовую Барлетту (Кафиеро умрёт в 1892 г. от туберкулёза). Липа вернулась в Кларанс, к сестре и племяннице и на этом, кажется, успокоилась. После завершения образования Марии Зайцевой, в 1890 г. все три дамы приехали в Россию и поселились в родовом доме в Лялино. Олимпиада была поражена в правах первые три года, но проблем никому больше не создавала.

Однако, местные жители и годы спустя рассказывали приезжим, что местные помещицы «нехорошего поведения: в церкви не бывают». Смиренную Липу окрестили "женой пирата" по рассказам стариков о некогда состоявшемся в Лялино визите чернобородого и огненноокого итальянца, басурманскую фамилию коего интерпретировали как "Глафира". Актриса Мария Читау, посетившая Лялино в 1906 г. описывала хозяек так: «В их саду было царство сирени, она беспрепятственно разрослась так, что заглушила все вокруг, и так убог казался прятавшийся за ней разрушающийся деревенский дом, растрепанный, как старое воронье гнездо. И обитательницы усадьбы показались нам на первый взгляд под стать своему гнезду — все на одно лицо, все в черном и на ворон похожи… Впрочем, первое впечатление было верно только по отношению к одной из сестер — Александре … , — длинношеей, похожей на птицу особе. Она же одна, пожалуй, и подходила к типу нигилистки. Другая сестра <Елена> была меньше всех ростом, с лицом, сохранившим краски и миловидность молодости, с приветливыми голубыми глазами и изящными манерами. Третья из сестер Кутузовых, самая молодая, Олимпиада …, и монашеским покроем своей черной одежды, и видом, и повадками более всего напоминала раскольничью начетчицу… Обстановка комнаты, где нас приняли, была донельзя убогой, никаких следов «прежнего величия» в ней и помину не было. Но книги виднелись повсюду, а на стенах висели большие портреты: Белинского, Герцена, Бакунина…». Сёстры жили тихо и незаметно, Елена Зайцева и Олимпиада Кафиеро, которым было, что рассказать, время от времени публиковали воспоминания. Все сёстры незаметно ушли из жизни к 1917 г. и лишь непоседливая Липа сделала это вне Кутузовского дома в Лялино, в столице, кажется, в 1914 г. Дом остался на неясно в силу чего проживавшую там безвыездно Марию Зайцеву и на вновь прибывшую накануне Империалистической войны Елену Кутузову, дочь Анны Зейдер.

Анна, старшая из сестёр, единственная, имевшая большую и «обычную» семью, со времени раннего замужества в усадьбе постоянно не проживала. Федор Зейдер не стяжал на служебном поприще особых лавр, в отличии от своих младших братьев, и Анна служила сама, чтобы обеспечить своим четверым детям достойное будущее. Будущее оказалось разным, старшие сыновья, Дмитрий и Борис, волею времени и обстоятельств оказались причастны к делам, прославившим их тётю Липу. Дмитрию пытались дать казенное военное образование в военной гимназии в Москве, однако он не кончил курса, поступил вольноопределяющимся в пехотный полк, ушёл и оттуда и был устроен матерью на службу на станции ЖД в Торжке. В августе 1878 г., 21-го года от роду, он жил в Москве, «вращаясь в революционных кругах» и по просьбе своего приятеля по гимназии Людвига Бонди получил на своё имя заграничный паспорт, который передал Виктору Обнорскому, отправившемуся под именем Зейдера за границу покупать типографский станок на деньги из рабочей кассы руководимой им организации. Вернувшись в конце января 1879 г. обратно, Обнорский возвратил паспорт Бонди, а сам через несколько дней был арестовал полицией. Людвиг запаниковал и срочно сам выехал за границу по паспорту Зейдера. Узнавший обо всём этом Дмитрий понял опрометчивость своего поступка и решил паспорт вернуть. Для этого он уговорил своего брата Бориса, недавно вернувшегося из Болгарии, где тот служил фельдшером-добровольцем, передать ему свои личные документы, по которым он получил паспорт уже на имя брата и отправился по этому паспорту за рубеж.

За границей он встретился с множеством лиц, о которых власти в России думали плохо, забрал у Бонди свой родной паспорт и додумался оставить там тот, по которому выехал из России. В январе 1880 г. его задержали на границе и обязали подпиской явиться в III Отделение. Молодой человек не внял случившемуся и принялся встречаться с «революционными кругами», выполняя данные ему за границей поручения. В результате в марте его арестовали, а тут как раз приговорённый к каторге Обнорский, подал прошение о смягчении наказания и, как честный человек, рассказал о проделке с паспортом. Дмитрию вменили передачу паспорта государственному преступнику и связь с эмигрантами, после чего, в сентябре отправили к тёткам в Лялино под надзор. Но сердиты на него были не очень, поскольку уже в декабре ему разрешили выехать в Воронежскую губернию (кажется, он женился близко к этому времени). Он служил там бухгалтером, через год перебрался с молодой женой в Бузулук, где пытался получить место в земской управе, в чём ему из столицы предписано было отказать, и тут летом 1882 г. у очередного, прибывшего из заграницы, и арестованного визитёра нашли паспорт на имя его брата. Борис, служивший в частной конторе в Петербурге, был арестован, привлечён к следствию и в октябре отправлен на два года под гласный надзор к маме в Торжок. Он отчаянно подавал прошения, что ничего плохого не хотел, но не преуспел. Весной 1884 г. Борис умер в Твери, не дожив до 25-ти лет.

В том же октябре 1882 г. его старший брат Дмитрий поехал на три года в Степной край (Казахстан) под гласный надзор и был водворён в Петропавловске служащим в городскую управу. Его ссылку разделила жена, Юлия Эдуардовна, позднее литератор и мемуаристка, близкая знакомая Всеволода Гаршина. Супруги оставались в Петропавловске до 1887 г. после чего вернулись в Центральную Россию и Дмитрий Федорович власть предержащих более ничем не беспокоил, вплоть до того, что и судьба его дальнейшая неясна. А Ю.Э. Зейдер служила в 1912 г. в Саратовской женской гимназии преподавательницей естествознания. /У Дмитрия и Юлии Зейдер были дети, потомки которых здавствуют и поныне. Так, сыном внучки Зейдеров – Светланы, является известный питерский актер Борис Галкин/

Возможно, она приехала туда к семье деверя, Александра Зейдера, младшего из братьев. Одарённый музыкант, он окончил столичную консерваторию и хотя не стал выдающимся исполнителем, всю жизнь преподавал музыку в различных учреждениях ИРМО, в частности, в Саратовском отделении общества. Творчеству посвятила себя и единственная сестра братьев Зейдеров – Елена, она окончила драматическую школу Коровякова в Петербурге в 1885 г. и, взяв в качестве сценического имени девичью фамилию матери, сделала довольно успешную карьеру в частных и провинциальных театрах. Талантливая актриса амплуа инженю-комик, после вступления в брак с незаурядным актером и антрепренером Дмитрием Карамазовым (Афанасьевым), она пробовала себя и в качестве героини, играя, например, Офелию в паре со своим мужем – «лучшим провинциальным Гамлетом». В последние годы карьеры, «г-жа Кутузова» работала в антрепризах мужа. По отзывам сослуживцев, супруги отличались мягкостью и интеллигентностью (Карамазов был дипломированным философом), что позволяло избегать в их антрепризах традиционных для театральной среды склок и скандалов. Весной 1912 г. Карамазов смертельно заболел во время гастролей по Манчьжурии и срочно перевезённый через всю Россию в Петербург, умер 9-го мая в больнице Крестовоздвиженской общины. Детей в браке не было (кажется, Карамазов был хронически нездоров, как и Зайцев) и Елена Федоровна после смерти мужа ушла со сцены. Скорее всего, в то время она и решила обосноваться у своих тёток в Лялино на неопределённое время.

К тому моменту, когда в марте 1917 г. Вышневолоцкий временный комитет поздравил телеграммой обитательниц Кутузовского дома с долгожданным падением монархии, радоваться этому могли уже только две кузины-компаньонки Елена Кутузова и Мария Зайцева и трудно сказать, сколь радость их была велика. Фельдшер Соколов с семьёй приехал в Берёзки на рубеже 1919/20 гг. и обе кузины посещали его дом, почему академик Борис Соколов помнит их как «пожилых, седых, дам, в темных шляпах», которые «никакого хозяйства не имели, да и не умели его вести». Поскольку Соколов, тогда 6-тилетний мальчик, помнит обеих женщин, следует полагать, что дочь Варфоломея Зайцева пережила Гражданскую войну и умерла уже в 1921 г. Её смерть была, вероятно, основным мотивом отъезда Елены Кутузовой из Лялино – она не хотела одна жить в доме, где не осталось ничего, кроме воспоминаний.

Image Hosted by PiXS.ru



(c) В тексте использованы фотографии из Имоложского альбома Дениса Ивлева


  • 1
истинное удовольствие, осмелюсь доложить

  • 1
?

Log in